facebook ВКонтакте twitter Одноклассники
Электронный литературный журнал. №1. 2018 г.
/

Игорь Вишневецкий. НОВЫЕ И НОВЕЙШИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (2011—2015)


Из сборника «Американская тетрадь» (2011—2012)
 


ПРЕОБРАЖЕНИЕ

1.

— О, возвратись хотя бы только сном
ты, умирявшая во мне стихии,
земная тяга, частым серебром
покрывшая давно мои виски и

сознанье, как в мороз ресницы, бровь
и даже выдох: в звонкое пространство.
Прошу, крыла смежавшая любовь,
лишь возвращенья, ибо постоянство

и так во всём; вхожденья в точку ту,
где можно развернуть легко и живо
совпавшее с тобою на лету
как яркий отпечаток с негатива.

Нет, мало сном: ты — явью просверкни,
какой до глубины разворошила
сквозь расстояния, сквозь сны и дни
твоя неумиряемая сила.

2.

До рассвета, не без надежд
замирает у зеркала: ну,
что там видно усилием нежд
вежных? Как по полотну

прорисованный силуэт,
что, в дневные латы одет,
не совсем проницаем на свет:
но лишь угол луча изогну,

он — какое-то существо,
изменившееся, скользя
по сознанью себя самого, —
и ладонью накрыть нельзя.

3.

Теперь я только звук.
Не оплотнеть тому,
кто, легче, чем испуг,
влечётся в недотьму.

Но если ты сама
не буквы и слова,
а тяга, то и тьма
отступится, едва

из-под гнетущих сил

смысл, чаемый давно,
в давно бессонный ум
ворвётся, как в окно
весенней жизни шум,

порхая, пестрокрыл.

19 августа 2011, раннее утро. Чикаго

 


НАДПИСЬ НА КНИГЕ

Когда я хотел тебя так, что воздух горел,
            и лучше было не поворачивать взгляд —
так наводят прицел орудийных стволов —
            туда, где у Чёрной речки стоял твой дом

пятиэтажный (и обладанье само
            не уменьшало поднявшихся температур),
как хорошо, что тогда я не приезжал
            в твой распластанный город, ибо Бог весть,

что стояло сейчас бы у Пряжки, или, скажем, на месте руин
            Новой Голландии. Хватит того,
что разобрали потом, заменив, целый мост,
            переназвав Благовещенским: нам на позор,

ибо с тобой мы не пересекали его,
            не говорили друг другу заветнейших слов,
не целовались — а дальше уж лучше смолчать.
            Только в начале романа поила меня

бьющим в голову кофе в горячей тени
            недалеко от Казанского; я же следил
за модуляцией голоса, пальцами рук:
            «Как это просто! Какое волненье, порыв».

Всё, что случилось, — случилось в осенней Москве.
            Если бы твой заснеженный — ныне и мой —
город, который я перечертил внутри,
            переназвал и выжег, потом воскресил

в облике, многим понятном, тебя не укрыл
            в том январе, то, знаешь, не было б ни
горечи, отяжелившей надолго кровь
            и оседавшей хлопьями на дно,

ни превосходных страниц, чья власть выше сил
            нас разделивших.

В этих строках отсутствует слово «любовь».
            Можешь считать, что оно произнесено.

30 августа 2011. Аэропорт г. Детройта


 

*  *  *

О, нет, не зрелости зерно,
а нечто большее, чем зрелость,
когда двудольное оно
с талантливостью неумелость

спрессовывает в глубине
питаемого мыслью грунта
и зыблет стрельчато во мне
эоловое пенье струн: то

пение само собой
просторной буковою кроной
всё накрывает — под землёй
её листами затенённой.

И вот не бук, а росплеск букв
стекает струйками дождений
в восторг, в сомнение, в испуг, в
изнеможенье плотной тени —

от солнца — в грохоте листвы,
сминаемой предгрозьем, ибо
полна разбуженной молвы
его блистающая глыба.

9 июля 2012. Питтсбург


 

ИЗ СБОРНИКА «СТИХОТВОРЕНИЯ, ПРИСЛАННЫЕ ИЗ ИТАЛИИ»
(2013—2014)

IX.

ПАСХА 2014

Православная церковь в Болонье.
Русская, украинская, румынская речь.
Почти никто не знает,
как и что петь.

На лицах пришедших
запечатлелись
беспомощность, труд, забота.
Священник, служивший по-русски,
но с сильным акцентом,
возглашает: «О Теотокос!» —
а дальше — на итальянском.
Крестный ход, огромная площадь,
пьяная молодежь
что-то орет нам из баров.
Мы для них просто странный спектакль,
хотя Пасха нынче у всех.
Но большинство их церквей          
затворены — нет прихожан.
Женщина сзади меня
произносит: «Cânta cu Corul!»,
хотя я лишь один из процессии,
и бо́льшая часть молчит.

Огромный корабль без ветрил —
куда же нам плыть в тёплом мраке,
освещаемом сотней свечей,
чуть подкрашивающих хоругви,
на фоне пустого собора,
запертого для чужих:
как скорлупа без начинки,
как книга на языке,
к которому ключ потерян,
как шелест вечернего леса,
продолжающийся без листвы?

Европа, ты либо погасишь
своё истончённое пламя
либо воспрянешь — но с нами.

Повсюду дышит весна.

Раннее утро 20 апреля 2014. Болонья

 


X.


*  *  *

Как если бы душа перетекла
вовне и стала тем, что до сознанья —
движением прозрачного стекла —
тем ветром, чьё свежащее дыханье

поверх тебя, поверх меня и всех
ветвей акаций, пальм или сирени,
нам говоря об Океане, в них
внезапно отражённом, тем мгновенней,

чем шире предвечерний Океан.
Предгрозием в далёком пересверке
он дышит над планетой, чувствам дан
лишь в зрении, не знающем проверки.

Вечер 20 апреля 2014. Болонья. В парке им. генерала Владислава Андерса

 

XI.


*  *  *

В эти сумерки                                  такая щемящая свежесть,
как если бы мне было вновь           пятнадцать лет,
и, вдохновлённый тогдашней          порывистой ясностью,
я шагал мимо тёмных                     и шумных акаций,
высаженных вдоль узкой улицы,    думая: «А хорошо бы
так и прожить,                                  возвращаясь апрельскими вечерами
в дом, где тебя ждут книги,            круг жёлтой лампы и счастье
оттого, что и завтрашний вечер      будет таким, — всю жизнь!»

Мимо скользя пролетают,               шуршат тонкими шинами
на велосипедах.                                Загораются прописи
неоновых букв.                                Воздух медленно
становится густо-серым                  с просинью облачной взвеси.
В зарослях буйной акации               вдоль железной дороги,
в кустах пахучей сирени,                 в хвое, под пальцами пальм
поют неумолчные птицы.                Кажется, всё совершилось.

Вокруг закипает счастье,                 и тьма не объемлет его.

Вечер 20 апреля 2014. Болонья. По дороге из Парка им. генерала Андерса домой

 

XIII.


*  *  *

Вереница рогатых велосипедов,
прикованных цепями к столбам,
зимующих здесь и веснующих
без колёс, в лучах предзакатного солнца,
больше похожего
на светило, взошедшее только что,
согревающее спину
снопами лучей,
а ещё — бесконечно длинные тени
да вызолоченные стены
рыжих кирпичных многоэтажек
(это рабочий район)
и тёплый пар над асфальтом —
вот приближенье чего-то, что светится ровным счастьем,
замершим
перед тем, как
сдвинуться в область тени
и неглубокого сна.

Вечер 22 апреля 2014. Болонья

 

XIV.


*  *  *

Я говорю из области затемнения,
                       где поют на три голоса разные птицы:
впереди, в зарослях пенной сирени,
                       сзади, где ясени, чуть шевелящие листьями,
справа, где неподвижные низкорослые пинии.

                       Внутренний перегрев
заставляет тех птиц в бурную пору апреля
                       высвистывать
будущий выводок
                       споро порхающих нот.

Здесь спокойно дремать.
                       Дрозд желтоклювый
скачет в короткой траве
                       и всё хочет вспорхнуть на скамью.
Солнце уже закатилось,
                       но загоризонтное пламя
высветило окоём
                       и контуры рыжих домов.

3 апреля 2014. Болонья.
Парк им. Люнетты Гамберини

 

XVI.


*  *  *

Похолодало, а было ещё недавно жарко;
ветер, гнущий колосья травы, стелющий
одуряющий запах цветения по-над ложбиной,
где замутнённый ручей
закипает листвою ясеня, заглушающей птиц,
ветер тот пронизывает до костей
как зима, что внезапно дохнула
в сердцевину апреля —
спазм смертельной обиды отпавшего небытия.
Даже странно, что пух тополиный взвивается в ней
над зелёным стремленьем ручья
ниже крон — ветряно́го их гула, 
ниже нагнанных с Апеннин
грозовых облаков,
расстилая сквозистый покров
над листвою шумящих равнин,
перед тем как развеяться к маю.

30 апреля 2014. Болонья.
Парк у границы с Сан Ладзаро ди Савена

 

XVII.


*  *  *

Зимней как будто бабочкой по снегу
ты над ручьём тополиного пуха,
на каждом из крыльев своих омегу
нарисовав, пропархиваешь сухо

и так легко. Кто бы ещё из зрящих
смог разглядеть сквозь взветренную пыль, но
ясно начертанные — на летящих
уверенною, небывало сильной

рукою буквы в их живом курсиве!
Как если б строки, отслоясь от всякой
страницы, поднимались бы в порыве
и трепетали; их полёт однако

так непохож на то, что мы стихами
зовём; скорей легчайшие сквозь пух и
взвиваемую пыль спешат тенями
слова — к пределу, за пределы слуха.

30 апреля 2014. Болонья.
Парк у границы с Сан Ладзаро ди Савена

 


НОВЕЙШИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (2015)


*  *  *

Морской, даже океанический лес,
что грохочет всегда,
если подняться выше определённой точки
на перевале от Болоньи к Флоренции,

я услыхал год назад,
но эхо ещё отдаётся
в затылке, в лёгких, в хребте
сознания, ставшего крепче.

Истории ветер теперь
поднялся со склонов к ногам —
до щиколоток, до коленей:

рвёт волосы, воротник
рубашки, вминает грудь,
дышать не давая,
шаг затрудняя в накате
приливом идущего смысла.

Гора будто в мутном стекле
тёмно-зелёной молвы —
в блескучей воде изменений —
от которых в преддверье грозы,
ниже про́кипи облаков
(лиловых, а не зелёных)
проходят воздушные дуги,
пронизающие до дна
Океан, совпадающий ныне
с ударами сердца;

а всего год назад он звучал ниже нас
ровным строем литавр
апеннинского леса.

14 марта 2015, после полуночи. Москва

 


ПАМЯТИ МОДЕРНА


I.

Я вырастал в южном городе, где
все строения были трёх типов: советский конструктивизм —
на хрустнувших, свежих костях
векового уклада,
                       что процвёл у сарматских курганов;

сталинский душный ампир, колебавшийся тяжеловыйно
диплодоками грузных дворцов: совпартшколы
            (теперь в её нишах картавого трикстера в кепке
            заменили грудастые девы с мечом и весами)
и чёрно-жёлтого цирка «с конями»;

а ещё — модерна; его было больше:
на фасадах огромные головы в воскрыленных шлемах,
театральные маски, моллюски, растения, вьющиеся решётки,
в парадных — резные двери со львами, потолки по четыре метра
и надписи всюду «для писемъ и для газетъ». В нашем районе,
утонувшем в акациях и тополях, не было ни одной
в пореформенной орфографии. Я с трудом понимал,
что такое «совѣтскій укладъ». Весь уклад был таким, как сложился
до Великой войны, до скрежещущей катастрофы,
до того как слизало её огневым языком
и смысл, и сознанье уклада.
 

II.

                       Сто долгих лет
лезвиё смертоносной косы не сверкало над нашим затоном —
но те, кто возрос по краям, пусть и любовались извне
этой зеленью, ряской, цветением лилий, плеском вёсел и рыб,
враз потом осушили пожарными помпами пруд,
всё со дна соскребли. Как улыбка щербатого рта
город детства, но те
не видали его полнозубым.
 

III.

                                   Вот мы с товарищем пьём
тот единственный вечно бодрящий напиток, что смертным доступен, пройдя
под прекрасною аркой во двор одного из домов
из прошедшего времени, в двух шагах от гимназии, —
где я прежде учился, и рядом с коммерческой школой,
где когда-то касался тревожащих клавиш
вечно меланхоличный Рахманинов, —
эрос в облике танатоса, как сказала бы та, чей родительский дом
по соседству с двором, где мы пьём наш прозрачный напиток,
та, чья тень растворилась в пылающем братском жерле
в балке за зоопарком, в зияющей балке Змиёвской. 

Это ров твой, модерн, алый круг, нарисованный Вием,
чьим перстом было проткнуто зрячее сердце твоё. 
 

IV.

Двор при доме — простой южный двор с водяною колонкой.
Дом манит с обеих сторон; железная лестница дома
по наружным верандам взлетает, и вот к ней подходит жилица
лет едва восемнадцати, говорит: «Здесь живётся легко,
и соседи прекрасные». Блещет вечер в одном из последних
плодоносных кустов. Что случится потом, когда след
двух случайных господ с их нектаром в прозрачных стаканах
растворится в июньском хмельном южном воздухе? Смеркнется ль шелест листвы?
Заиграет ли этот блескучий кустарник
бегом пятен?

Да, ты вдохновлял нас, модерн,
ты ещё шелестишь нам, и даже надир твой прекрасен.

7 июня 2015. Ростов-на-Дону.






____________________

Игорь Вишневецкий — поэт, прозаик, кинорежиссёр, автор книг и работ по истории музыки и литературы. Лауреат премий журнала «Новый мир» за лучшую прозу 2010-го года, «Новая словесность» за 2011-й год, «Малый Белый слон» Гильдии киноведов и кинокритиков России на кинофестивале в Ханты-Мансийске (2014), гран-при  и премии за лучший киносценарий на кинофестивале в Ейске (2015) и др. Стихи и проза переводились на английский, македонский, сербохорватский, словацкий языки. В 2013—2014 занимался исследованиями при Болонском университете (Италия) по гранту Евросоюза «Эразмус мундус». С 1993-го преподаёт литературу, языки, историю музыки и кино в вузах США и России.




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
37
Опубликовано 15 апр 2018

© 2012-2018 Гвидеон | Издательский проект "Русский Гулливер" Правовая информация


ВХОД НА САЙТ